«La république de la vertu | Великая Французская Революция [ролевая игра]»

Максимилиан, доселе погружённый в глубокое безмолвие раздумий, вздрогнул, едва лишь скрежет ключа в замке внезапно стих, сменившись мягким, едва уловимым щелчком, — а затем дверь отворилась почти беззвучно, словно затаив дыхание. Она распахнулась, и взору явилась не тьма, но полумрак прихожей: манивший к себе и в то же время исполненный зыбкой, тревожной неопределённости.

«Входить в чужой дом…» — пронеслось в мыслях его призраком незваным. Совесть, строгий сей блюститель порядка, немедля подала свой голос. Как бы ни были важны бумаги, как бы ни жгла неотложность — вторжение в жилище чужое всегда отзывалось в душе Максимилиана чувством непозволительным, едва ли не беззаконным. А ключ! От самого Дантона. Как, помилуй Бог, мог сей человек получить доступ к обители иного? Неужто он столь циничен, что попросту похитил его? Или, быть может, Барер, с присущим ему подчас обезоруживающим легкомыслием, сам доверил ключи гражданину, коего иначе как машиной не назовёшь? Последняя мысль, хоть и мало утешительная, всё же звучала не столь зловеще, как первая. Вероятно, Бертран сам, предвидя недоброе или же не желая отрываться от своих, как он изволил выразиться, «республиканских обязанностей», вручил ключ Дантону, дабы тот передал его кому потребно в случае крайней надобности. Да, именно так, скорее всего, и было. Республика — превыше всего; декрет, вне сомнения, требовал попечения немедленного. Нет в сем поступке ничего предосудительного, коли они лишь возьмут необходимую бумагу и удалятся, никого не потревожив.

«Ну… Барер ведь подчёркивал, что у него нет секретов от Республики, ведь так?» — глас Сен-Жюста, прозвучавший словно бы в ответ на внутренние терзания Максимилиана, утвердил его в только что сысканном оправдании. Он кивнул, приняв решение, и ступил за порог вслед Антуану.

Внутренность дома ощущалась как нечто давно покинутое, словно хозяин спешно оставил труды свои, обещая воротиться, но так и не явился. Воздух стоял густой и недвижный, пропитанный запахом табака, с едва различимою примесью воска и ветхой бумаги. Аромат обволакивал, проникал в самую грудь осязаемым следом хозяина, на каждой вещи пребывая. На глади полированной мебели, на рамах затейливых, даже на выступах лепнины по углам потолка лежал тонкий, ровный слой пыли. И всё же, несмотря на видимую запущенность, убранство комнат было отменно приличным, даже отмеченным печатью строгого достоинства: мебель тёмная, массивная, давно, похоже, укрытая чехлами или же лишь временем затемнённая; а так же плотные завесы на окнах, сквозь которые проникал рассеянный свет.

Они двигались с осторожностью; каждый шаг отзывался глухим, мягким стоном половиц, тревожа тишину. Максимилиан чувствовал себя непрошеным гостем, нарушителем заведённого порядка, и это чувство свербило под сердцем. Прошли просторную прихожую, затем гостиную, где стулья, словно замершие в ожидании давно отбывших гостей, стояли вокруг остывшего камина. Далее — небольшой кабинет, устроенный более для приёма посетителей, нежели для трудов, и лишь за ним, в глубине дома, виднелась дверь, приотворённая на узкую щель, сквозь которую пробивались слабые лучи.

Здесь царил беспорядок  не неряшливый, но полный живой стремительности прерванного дела. На большом, прочном столе, поставленном у окна, громоздилась целая кипа бумаг: пачки, перевязанные лентами; рукописи, в беспорядке рассыпанные; отдельные листы, исписанные размашистыми словами. Рядом лежали забытая чернильница, почти иссохшая, и перо, словно Барер лишь на мгновение оторвался от занятий, отложив его в сторону.

Максимилиан приблизился к столу. С робостью, будто касаясь чего-то хрупкого и сокровенно чужого, он начал осторожно перебирать листы, отыскивая тот самый черновик декрета. Он старался не сдвинуть ничего без нужды, соблюдая аккуратность. Руки двигались почти бессознательно, отделяя бумаги служебные от тех, что явно относились к переписке личной, — но лишь до поры.

Именно среди последних, перехваченных тонкою лентою голубою, Робеспьер наткнулся на небольшую пачку писем. Конверты, запечатанные сургучом, но уже вскрытые, были адресованы Бареру. Одно из них, писанное чётким, округлым почерком, тотчас привлекло его внимание. Начиналось оно с тёплых, почти дружеских слов, поздравлявших адресата с наступающим праздником. «…желаем Вам, любезный Бертран, всяческих благ в сей особенный день! Да принесёт Вам 23 плювиоза столько же радости, сколь оной Вы дарите нам присутствием Вашим…» — прочёл Максимилиан, и слова застыли в горле.

Он отложил письмо и взял другое. Второе, с подписью более тщательною, гласило: «…от всей души уповаю, что день сей застанет Вас в добром здравии и в кругу друзей. Непременно отпразднуйте его достойно; ибо такие даты лишь единожды в году случаются!» Третье письмо, менее формальное, начиналось почти шутливым укором: «…что же это Вы, Барер, скрываете от нас свои праздники? Но мы-то помним! И от души желаем Вам всего пресветлого!»

Двадцать третье плювиоза. Это словосочетание отдавалось в сознании Максимилиана набатом; потрясённый, он перебирал одно письмо за другим. Каждое из них, писанное разными людьми, в различной манере, но неизменно содержало одну и ту же, обжигающую сердце вещь: поздравления с днём рождения.

ᅠАнкета Гражданина Ж-П. М.:

ᅠ1. Жан-Поль Марат
ᅠ2. 24.05.1743; 50 лет
ᅠ3. Врач, журналист
ᅠ4. Якобинец
ᅠ5. Родился 24 мая 1743 года в Швейцарии в семье врача. Получил медицинское образование, работал врачом и ученым в Англии и Франции. С начала революции (1789) полностью посвятил себя политике. Основал газету «Друг народа», ставшую рупором радикальных парижских масс.
ᅠ6. Портрет профиля

ᅠСен-Жюст бросил кроткий взгляд поверх ладони, коснувшейся его плеча, но от жеста не отстранился; для Барера, чьё красноречие, верно, было благословением самого Гермеса, этот миг обернулся маленьким триумфом: прежде, чем Антуан бы успел заметить неудобной паузы, Бертран уже нашёлся с аргументами — так римский Меркурий благоволил своим последователям, внимая их просьбам и обучая их хитрости. Подкупить юную душу рассказами об античности было несложно; Барер, внимательный, иногда поразительно внимательный к своим коллегам, наверняка об этом догадывался — и ход его, крупный, но верный, оказался до того удачным, что Сен-Жюст увенчал собеседника лаврами ещё до того, как тот закончил свою речь; ещё до того, как он сумел понять, что преуспел в своём стремлении:

ᅠ— Убедил, — ёмко ответил молодой человек, но напускную серьёзность его разоблачала лёгкая тень улыбки на устах. — Кто знает, когда в следующий раз выпадет такая возможность...

ᅠОн не закончил мысль, но оставил её на полуслове, чтобы вновь не упереться в стену собственной упёртости. Взамен душевных терзаний, наступил черёд юмора, начало которого чётко ознаменовало благосклонность судьбы к персоне Бертрана — и оттепель в поведении Антуана:

ᅠ— Я думал, что равнины и горы успели утомить тебя каждодневными заседаниями, но кажется, я заблуждался! Если душа так рвётся ввысь, не пора ли уступить её желанию? Вообще-то, — ловко смешал Сен-Жюст границы иронии и искренности, будто пародируя талант Барера, — на левых трибунах найдётся свободное место для тебя.

ᅠНаконец, он отступил:

ᅠ— Впрочем, я не настаиваю. Но шутка вышла неплохая, ведь так?

*робеспьер уж было хотел сделать замечание гражданину в хламину или хоть рот прикрыть чужой но пугающие смех з ниоткуда заставил вздрогнуть так сильно что папаша чуть не полетел на пол*
— что это?! кто здесь?!
*робеспьер стал оглядываться по сторонам но из живых душ видел в проёме только К**ила Д**ул*е*а идущего под ручку с Д*н*о*ом что стряхивал белоснежные буфера рукою*
— чертов дантон...
*решил было робеспьер и наконец отпустил пьяницу*

Жан-Поль Марат, принято!

Мой взор устремлен в ту лазурную высь,
Где чистая Доблесть — божественна, свята.
Там мысли в прозрачном единстве сплелись,
Оставив внизу этот прах, суету.
Ты шепчешь о крови? О, Жозеф, пойми:
Для тех, кто возводит небесное зданье,
Нет страха пред тленом и нет кутерьмы,
Есть только Судьбы ледяное сиянье.

Я слышу не крики — я слышу орган,
Что славит приход золотого полудня.
Твой мир — это мелкий, ничтожный обман,
Где истина тонет в чиновничьих буднях.
Я выше обид, выше мелких интриг,
Я — голос идеи, я — дух воплощенный...
В моем созерцанье — божественный миг,
Где враг мой — не враг, а лишь побежденный...

Плечо своё отдёрну я
От зыбкой, вкрадчивой руки.
Твоя «забота» — как змея,
Чьи кольца хладны и узки.
Не смей касаться той брони,
Что Добродетель мне дала;
В сии торжественные дни
Она мой дух обволокла.
Ты манишь негой и вином,
Тенью садов и блеском лжи,
Но в сердце пламенном моем
Лишь правды острые ножи.
Ты — мрак, застывший у дверей,
Я — свет, идущий на костёр.
Средь лабиринтов и теней
Наш невозможен разговор.

Ты думал, я грежу? Ты думал, я слеп?
Что я не приметил лионские рвы?
Как ты превращал этот город в свой склеп,
Где пули крошили хребты?
Там Рона алела от жертв без числа,
Картечь заменяла закон и суды.
О, сколько же зла твоя тень принесла,
Пока ты бежал в барды!

Ты — мастер сомненья, ты — дьявольский смех,
Что шепчет над ухом: «Все тщетно, Макс, брось».
Ты ценишь порок, ты лелеешь свой грех,
Вбивая в союз наш предательства гвоздь.
Твой «сладостный персик» и твой «натюрморт» —
Лишь маска для трупа, что гнилью исходит.
Ты — тот, кто для личной наживы и морд
Всю правду народную в бездну уводит!

Не смей говорить мне про «слабость души»,
Ты, чья совесть гибче лионской лозы!
Твои искушенья — в болотной глуши,
Мои же — в сиянье великой грозы.
Ты мнишь, что я — узник? Да, узник мечты!
Но ты — узник страха и вечной продажи.
На пепле, который оставил нам ты,
Не вырастет колос — лишь пятна от сажи.

Уйди, искуситель! Твой яд не возьмет
Того, кто присягу принес Добродетели.
Пусть гибель за мною по следу идет —
Мы будем в истории — Бог нам свидетели.
Я — факел, горящий на горной гряде,
Ты — морок, залегший в подвальной тиши.
Нет места тебе в моей чистой звезде,
Мефистофель измен и продажной души!

Но вдруг затихает мой праведный пыл,
И ярость уходит, сменяясь тоскою.
Не просто ты враг... ты пример: что сгубил
В себе человек, что был создан рукою
Творца изначально для высших высот?
Как может душа, что роди́лась свободной,
Так низко упасть, словно камень, в тот грот,
Где царствует мрак, где порок — превосходный?

Я вижу не злобу... я вижу распад
Того, что когда-то зовалось душою.
И этот чудовищный, липкий разлад —
Мой разум терзает, покой истребя.
Откуда взялась эта чёрная ржа,
Что выела совесть, как кислота?
Была ведь когда-то и в сердце твоя
Невинность, сиянье, и жизнь, и мечта?

Нет шепота в мыслях, нет тайных угроз,
Что душу терзают сквозь тяжкие ночи?
Нет тени раскаянья, ни горьких слез,
Что взгляд твой спокойный незримо порочит?
Что гнёт человека, что рвёт его суть,
Что делает тварь из разумных созданий?
Ты сам перешёл некий нравственный путь,
Забыв о высоких своих мирозданий.

Неужто не мучит нисколько тебя
Хоть в час одиночества, совесть ночная?
Иль ты усыпил её, всё истребя,
И спишь безмятежно, грехи не считая?
Ты сам пред собой не испытывал стыд?
Пред тем отраженьем, что в зеркале меркнет?
Неужто твой дух так безропотно спит,
И голос сомненья в безмолвии блекнет?

Я верю: в каждом из людей,
Как и́скра в пепле, свет таится.
Среди пороков и страстей
Душа, как раненая птица,
Стремится ввысь, к своим истокам,
Где нет корысти и вранья.
В её течении глубоком —
Прозрачный голос бытия.
Природа-мать, ваяя смертных,
Им в сердце вдунула добро,
Чтоб в помыслах, от зла инертных,
Сияло правды серебро.

Но что есть жизнь без строгих правил,
Без нравственных, святых опор?
Кто б паруса свои ни славил,
Без совести он — лишь позор.
Мораль — то солнце изнутри,
Что согревает хладный разум;
Она велит: «Свети! Гори!
Не поддавайся злым соблазнам».
Без чистоты, без честных уз,
Без веры в вечные каноны —
Жизнь превращается в обузу,
В пустые, тягостные стоны.

Как птица не летит без неба,
Как без воды завянет плод,
Так я — не жажду только хлеба,
Меня иное вдаль влечёт.
Я не мыслю жизни частной,
Укрытой в кокон мелких благ,
Своей судьбой, порой несчастной,
Я сделал к Благу первый шаг.
Общественное Благо — воздух,
Священный, чистый мой эфир.
Оно горит в полночных звёздах,
Оно хранит подлунный мир.

Что я? Один лишь бледный атом
В потоке воли всенародной.
Но я горжусь моим уделoм —
Служить Отчизне благородной.
Я не могу дышать в покое,
Пока хоть кто-то в кандалах;
Всё личное, всё дорогое
Я сжёг на праведных кострах.
Моя отрада — видеть счастье
В глазах прозревшей бедноты,
И сквозь житейские ненастья
Вести народ к лучам мечты.

Пусть говорят, что я суров,
Что в догмах сердце иссушил.
Но я не слышу этих слов —
Я гимн Свободы лишь подслушал.
Без Нравственности мир — пустыня,
Без Блага — жизнь мертва внутри.
Моя любовь, моя святыня —
Заря, что шепчет мне: «Твори!»
И если суждено разбиться,
Служа единственной звезде,
Я буду рад за всех молиться,
Растаяв в Благостной воде...

Нет, погоди-ка, что-то тут вовне...

Молитва — шепот в тишине,
Дыханье робкое у врат.
Но истина горит во мне,
И нет пути уже назад.
Что толку в просьбах и слезах,
В бессильном ропоте пред небом,
Когда в измученных сердцах
Душа живет не только хлебом?
Не в тихих вздохах у икон,
Не в фимиаме душных залов
Находим мы святой закон,
Что мир поднимет из обвалов.

Творец вложил в нас не мольбу,
А крепость рук и пламень воли,
Чтоб сами мы свою судьбу
Ковали в поле чистой доли.
Небесный фатум ждет плодов,
А не пустых, напрасных чтений.
Среди обломков и оков
Лишь Делом лечится сомненье.
Зачем просить у звезд покой,
Когда земля в крови и стоне?
Твори добро своей рукой,
А не в молитвенном поклоне!

Храм Добродетели не там,
Где ладан стелется густою,
А где по выжженным следам
Народ идет тропой святою.
Закон — вот наш священный стих,
А Труд — единственное слово.
В деяньях, правых и живых,
Республики горит основа.
Слова без дела — лишь туман,
Мираж, плывущий над пустыней,
Они — изысканный обман,
Что правду делает рабыней.

Я не ищу небесных манн,
Сложив бездейственно ладони,
Сквозь клевету и сквозь туман
Я слышу вечный бег погони.
Но я не стану ждать чудес,
Мечтая в келье одинокой —
Мой крест тяжел, но до небес
Дойдет лишь тот, кто в битве стойкий.
Мой каждый жест, мой каждый час —
Лишь вклад в общественное зданье.
Пусть Бог рассудит после нас,
Но Делу — всё мое вниманье.

Пусть смолкнет лира у алтарных,
Настало время кузнецов!
Средь душ свободных и ударных
Не нужно призрачных богов.
Лишь тот, кто строит, кто разит,
Кто Благо общее созиждет,
Свое бессмертье сохранит
И голос Вечности услышит.
Я не молюсь — я создаю.
Я не прошу — я воплощаю.
И в этом праведном бою
Я жизнь Отчизне посвящаю...!

Да, человек, в своей печали,
В минуты горя и тревог,
Пусть ищет в вышней, светлой дали
Тот утешительный чертог.
Пусть сердце верит в Божий промысел,
В незримый, праведный закон,
И в этот тихий домысел
Вплетает свой беззвучный стон.
Молитва — шепот той надежды,
Что душу греет, как свеча.
Сквозь все житейские одежды
Она врачует раны плеча.

Я сам, Жозеф, свой путь осилю,
Не жду небесных благодатей.
Мне дело — истинная сила,
Мне труд — всех искренних объятий
Дороже. Но ведь не у всех
Есть эта крепость духа, воля.
Для них молитва — чистый смех,
Отрада в их земной юдоли.
И отнимать у них тот свет,
Что в верах их сокрыт веками, —
Значило б погубить завет,
Что держит мир над головами.

Ведь эта вера, что зовёт
К незримым, высшим идеалам,
Она и сердце бережёт,
Не дав скатиться к черным скалам.
Она дает смиренье, кротость,
Учит прощать, любить, терпеть.
И в ней рождается та россыпь
Тех душ, что рвутся ввысь лететь.
Республика сильна не только
Мечом и строгим языком,
Но той же Верой, что настолько
Живёт в народе, в мире том.

Так пусть в соборах звон звучит,
Пусть каждый ищет свой приют.
Пусть Божья истина молчит,
Но в сердце — песни те поют.
Нельзя лишать людей мечты
О чём-то высшем, сокровенном.
Из этой чистой простоты
Рождается и путь наш ценный.

"зачем ещё ехать с ним кроме как ради перспективы халявной квартиры."

Луи Антуан Сен-Жюст, пора создавать отдельную темку для предложений не думаешь

В обществе, где сила всех вооружена против одного, какое правило справедливости может уполномочить это общество причинить смерть? Какая необходимость может оправдать его?

Победитель, заставляющий умерщвлять своих пленных врагов, называется варваром. Человек, заставляющий задушить ребенка, которого он может обезоружить и наказать, кажется нам чудовищем. Обвиняемый, осужденный обществом, является для него побежденным и бессильным врагом; он сравнительно с обществом более бессилен, чем ребенок сравнительно с взрослым.

Но нас вводят в заблуждение ложными понятиями. Мы не делаем различия между взаимоотношениями граждан друг с другом и отношением нации к врагу, замышлявшему против нее заговор. Мы не делаем различия между народом, который находится в состоянии революции, и народом, обладающим устойчивым правительством. Мы не видим различия между нацией, что карает должностное лицо, сохраняя существующую форму правления, и нацией, уничтожающей деспотизм. Мы не видим правосудия там, где нет присяжных заседателей, трибунала, судебной процедуры. Сами эти термины, применяемые нами для обозначения понятий, отличных от тех, которые они выражают в обиходном употреблении, окончательно вводят нас в заблуждение. Мы столько лет склонялись под гнетом, что нам трудно возвыситься до вечных принципов разума. Вот почему все, что восходит к священному источнику всех законов, принимает в наших глазах оттенок чего-то незаконного, и даже естественный порядок кажется нам беспорядком.

Слова Эбера напомнили об этом. И Максимилиан, обличавший заговорщиков, жаждущих обмануть народ, сам усомнился в решении этого народа. А хуже всего – поделился этими сомнениями с одним из преданнейших друзей. От этой мысли стало дурно, лицо залилось пунцовым румянцем, и взгляд, полный стыда, опустился, не смея встретиться с глазами товарища. Но ещё сильнее в сердце ударило внезапное упоминание имени старого друга Робеспьера, сорвавшееся с уст нежданного гостя. Услышав его, Максимилиан невольно нахмурил брови.

— Не в тoм делo, чтoбы oбсудить пoведение Камиля Демулена, в егo трудах можно видеть самые ревoлюциoнные принципы рядoм с анекдотами, а в тoм, чтoбы oбсудить oбщественнoе делo... — продолжил бы Робеспьер, если бы на пороге не оказался журналист, о коем шла речь. Что-то определённо намечалось, а это что-то явно вынудило вытрать пот платком со лба.

ᅠЕсли пред сном уподобиться трупу, — улечься на спине, сцепив руки в замок чуть ниже того отсутствующего ребра, из которого была сотворена Ева, — то в какой-то момент сознание, погружённое во мрак закрытых век и вуали сновидений, поверит в монолитность тела. Ледяные ладони разменивают ласковые рукопожатия; лёд и огонь смешиваются в одно и на единую секунду, юноша ощущает, как растворяется в своём госте — или он в нём, — смесь золота и ртути, амальгама. Об этом можно было бы порассуждать, только Сен-Жюст — отвратительный алхимик; для посвящения в таинство ему не хватает ни гибкости души, ни тайных знаний, ни мудрости, но молодые люди — часто плохие метафизики, потому что считают, что объяли всё, в то время, как не обрели и единой целостной крупицы подлинной сути вещей. Мелодичный тон погружает его в транс. Уже не столько испуганный, сколько поглощённый этим чудным видением, Антуан пытается впитать каждое слово. Ученик часто мудр, когда рядом есть наставник; и тут же дурак, если наставник исчезает — значит, драматурга отпускать нельзя. Возвращаясь к алхимии: андрогин есть неизбежная и необходимая часть делания; может, юность лица и изящность черт смогла бы подкупить саму вселенную в этом вопросе поиска вечности, — мы посмотрим и мы увидим.

ᅠНазваться — значит, вписать себя в круг — значит, открыться оппоненту. Сен-Жюст уязвил самого себя, когда посмел ответить на критику своего произведения и, вместе с тем, отстоял свою гордость; он всё ещё вздрагивал от морозных касаний, но тело всегда трепещет перед опасностью — это сохранилось издревле, от первых людей, — и совсем иное настроение выказывал его дух; пламенный, несломленный. Ночной кошмар скоро перерос в игру двух охотников; они обходили друг друга в подобии странного танца и каждый из них отказывался уступить другому. Разыгрывалось театральное действие.

ᅠМедовый вкус этой восторженной похвалы — дурманящий яд. Антуан охотно согласился бы отравить себя, если бы был уверен в чистоте намерений своего вдохновителя, но не пустая ли это лесть? Он не мог раскусить обмана, потому что не ведал чужих намерений и всё же, милость небес, снизошедшая на непокорного сына их, казалась чем-то противоестественным; он ощущал себя так, будто смотрел на мираж и пытался сквозь магическую пелену его разглядеть истину. Здесь не помешало бы зеркало, да наверное, если бы оно всё же было, то уже бы дало трещину и утратило свои свойства — такая натура присущая потустороннему миру. Литератора ошикают за его литературу и юнца — за его юность, они родственны на этом поприще и чужды на тысячах других. Неужели человеческого одиночества достаточно, чтобы сердце прониклось состраданием? Скорее нет... верно, его пытаются обвести вокруг носа. Ну что же...

ᅠ— Я проникнут Вашим тоном и мудрыми словами, — подал он, благоговейно; трепетный взгляд очертил фигуру, объятую лунным светом. — Но едва ли одного сновидения хватит, чтобы мы объяли всю мою душу, заключённые в написанные строки. Не я оскорбляю божьих рабов, но мои герои, по неопытности и глупости своей. Что до меня: мой Бог имеет иную форму и с церковью Парижской ничего общего не имеет. Уверен, Вы не можете этого не разделить — а в ином случае, Вы — лжец.

ᅠОн задевает своего судию нарочно, надеется выиграть ещё немного времени, прежде, чем разгадает его секрет. В пронзительных голубых глазах — всё та же смесь смятения, смущения и восхваления; очи не лгут, но только в том случае, если индивид не превозмогает собственного сердца. Ещё немного и Сен-Жюст начнёт улыбаться — он уже ощущает, как щекочет уголки его губ какое-то ужасное, неописуемое внутреннее чувство. Это его грёза. Он победит в её пределах и уж тем более останется триумфатором, когда очнётся ото сна.

ᅠ— Но если Вы не лжёте, а было бы ужасно с моей стороны, винить Вас в подобном пороке... — стратегический шаг назад. — ...в таком случае, мне нужно знать, где Вас искать, когда Вы истаете; если ночь истечёт и наступит утро, и Вы растворитесь в дымке его — то как же я воззову к Вашему имени? Вы оставите меня только с вопросами; от одних вопросов мало толку. Знание не впитывается через одни метафоры. Необходим иной... более точный метод.

ᅠМолчание.

ᅠ— Вы дозволите мне его познать?

ᅠОни оба знают, о чём речь.